Великое будущее Узбекистана откладывается

Узбекистан не торопится с либерализацией жизни и хозяйства. Быстрый экономический рост не идет стране впрок. А государственность ставится выше личных свобод.

Узбекистан встретил солнцем, холодом и снегом. По контрасту с Москвой неестественно безлюдный, просторный и спокойный Ташкент. В сквере Независимости памятник Амиру Тимуру, которого рекомендовано чтить как сильного правителя. Почти на каждом углу милиция.

Чужой в махаллю не ходит

«Ну что вам тут показать? — спросил Саша, наш гид по столице, русский коренной ташкентец двадцати трех лет. — Может, в махаллю поедем? В ту, где я вырос? Посмотрите на местный уклад жизни. А то сами-то вы туда не попадете». — «Это что, опасно?» — поинтересовались мы. «Почему опасно? — удивился он. — Нет. Тут вообще нигде не опасно. Просто не принято. Чужой в махаллю не ходит».

«Махалля она и есть махалля, независимо от того, где ты живешь — в частном доме или в многоквартирном, — поясняет Саша, сворачивая на узкую улицу между пятиэтажками. — Это может быть улица. Или квартал. Но вообще это община. Где все друг друга знают и живут очень сплоченно. И если кто-то говорит, что живет в махалле такого-то министра, это означает, что он его знает лично. И тот его знает. И один махаллинец другого в обиду не даст. Ну вот и приехали».

По обеим сторонам безлюдной улицы одно— и двухэтажные дома. Возле маленькой мечети — несколько машин. На столбах объявления: «Ремонт холодильников и кондиционеров», «В продаже есть сало». В воротах одного дома столик с горой лепешек, прикрытых белой тканью. И никого рядом. За воротами большое открытое пространство. Длинный стол под навесом. Деревья. В глубине — дом. За домом — сад. И это почти в центре Ташкента! Из дверей дома появляется женщина: «Хотите лепешек? Угощайтесь. Вижу, что вы Сашины друзья».

«Вот так тут люди и живут. Двери никто не закрывает. Но все всё видят. И нас видят. Сегодня вечером уже вся махалля будет знать, что со мной кто-то приезжал, ходил, фотографировал, — говорит гид. — Чужой никогда в такой квартал не зайдет. Тут люди варятся в собственном соку: сами пекут лепешки и сами их продают, сами всё ремонтируют, сами строят чайхану и сами в ней сидят, ходят в своими силами построенные мечети. Свадьбы помогают соседям справлять. Один дом принесет на свадьбу плов, другой — хлеб, третий — водку. Дом помогают строить молодой семье. Зависит, у кого какой доход. У узбеков это называется хашар — помощь. И если в какой-то махалле бабушка или дедушка — хоть русские, хоть татары, хоть узбеки — окажутся без ухода и без присмотра — это страшный позор не только для семьи, но и для всей общины».

Сейчас махалля превратилась в административную единицу и становится органом самоуправления. Во главе комитет, выбираемый на общих собраниях представителей от домов. Комитет избирает председателя — аксакала. В комитет входят советники из числа пожилых мужчин. Обязанность махаллинских комиссий — благоустройство, проведение обрядовых мероприятий, работа среди женщин, молодежи, ветеранов войны и труда, по укреплению общественного порядка, по сохранению жилого фонда, финансовая и другие комиссии, женсовет и товарищеский суд. Словом, все вместе и каждый в отдельности охвачены общественной работой.

Аксакалы в большом почете. И когда они говорят «это нельзя», к ним лучше прислушаться. Тут обсуждается все, и по мере необходимости устраиваются общественные суды над теми, кто ведет себя неподобающим образом: грубит, пьянствует, не работает или, не дай бог, ворует. Принято считать, что все это делается ради того, чтобы люди не разбалтывались и молодежь не выходила из-под контроля старших.

Однако так считает далеко не каждый. Все чаще раздаются голоса, что государство использует махалли как инструмент полицейского контроля. И благодаря общине знает о гражданах многое: кто сколько раз ходит в мечеть, не творит ли кто тайный намаз, к кому приезжали какие люди, что это за люди и с какой целью приезжали. Кто и что говорит о политике государства. Устраивает общественные суды над инакомыслящими. А в городе Андижане, например, стоит на улице появиться неместному, как жители какой-нибудь махалли тут же конвоируют его в милицию или в СНБ (Служба национальной безопасности) для выяснения личности. В ташкентской же махалле у нас никто ничего не выяснял. Просто угостили лепешками. Правда, мы были с провожатым.

«А давайте его проверим!»

О политике государства в Узбекистане принято отзываться хорошо. А еще лучше — очень хорошо. Основная функция узбекистанских СМИ — восхваление успехов и достижений республики под руководством президента. Ни в одном из прочитанных нами СМИ мы не обнаружили ни слова критики в адрес правительства и президента. «Люди боятся говорить, что думают, — пояснил нам один из ташкентцев. — Потому что здесь нет демократии, нет свободы слова. Тут про политику нельзя говорить. За гарантированное конституцией право свободно выражать свои мысли в лучшем случае уволят с работы, а в худшем заберут, упакуют, и не вспомнишь, как тебя зовут. Поэтому никто тут политики не касается и никто ей не интересуется. Так спокойней живется».

Нет ни одного независимого узбекистанского средства массовой информации — газеты, радио или телеканала. Доступ к независимым сайтам — freeas.org, muslimuzbekistan.com, uza.belgweb.com, ferghana.ru, uznews.net, uzmetronom.com, uzbekistanerk.org, публикующим критические статьи в адрес власти, либо просто отражающим непарадные стороны узбекской жизни внутри страны, блокируется.

Второй — и последний по действующей конституции — семилетний президентский срок Ислама Каримова истекает в январе 2007 года. Однако пока ни о каких выборах никто даже не заикается. Собственно, заикаться некому. Официальной легальной оппозиции внутри страны нет.

В кашкадарьинском Ханабаде, рядом с облцентром Карши, была американская авиабаза. Осенью 2005?го, после неприятно жесткой для президента Каримова реакции США на андижанские события (Белый дом потребовал проведения международного расследования «беспорядков» и армейской операции по их подавлению), американцев попросили восвояси. Именно тогда, после саммита ШОС в июле прошлого года, наметилось потепление отношений Узбекистана и России. Тяжелые транспортные самолеты Пентагона были передислоцированы в афганский Баграм и киргизский Манас.

Так что об Америке сегодня принято говорить плохо. Зато Россию теперь не рассматривают как колонизатора.

« Как вы тут живете? Хорошо ли?» — спросили мы ташкентского таксиста, который вез нас на базар Чор-су (а «таксуют» здесь практически все, у кого есть машина и за четыре-пять тысяч сумов или сто рублей с радостью отвезут вас на другой конец города).

— «Хочешь знать, апа, как живем? — неожиданно завелся тот. — Да как при Сталине! Что тут скажешь, апа? Беда наша в том, что мы очень слабый народ. Куда направляют, туда мы и идем. Как бараны. Вот азербайджанцы, кавказцы, прибалты — никто же от своего не отказался. А наши сразу отказываются — боятся. И молчат. Это хорошо разве? Тут это узбекчилик называется. Если по-вашему говорить — узбечность». И таксист внезапно замолчал сам, испуганно поглядывая на нас в зеркало заднего вида. А после затянувшейся паузы севшим голосом задал свой вопрос: «Ребята, а вы случайно не из СНБ?» — «Да нет. А что, похожи разве?» — улыбнулись мы. — «Да вроде непохожи. Но их не разберешь никогда. И узбеки бывают, и русские, и кто хочешь, апа. С диктофонами. Провоцируют на разговоры, а потом человека поминай как звали».

И рассказал, что живется всем по-разному. Что свой бизнес невозможно открыть, потому что за каждую справку платить надо, администрацию подмазывать надо, налоговую подмазывать тоже надо. Что силовые структуры не бедствуют: СНБ, милиция. Но чтобы попасть на службу в милицию, надо заплатить. Платят все — и городские, и кишлачные. Если будет «звонок», то заплатишь меньше. А если просто так прийти, сказать, что вот у меня военный билет есть, образование, я хочу в милиции работать, затаскают, найдут, за что забраковать — по состоянию здоровья, например. В общем, дать надо.

В милиции постоянная зарплата небольшая — 60–70 долларов, а остальное они «зарабатывают» самостоятельно: с челноков с товаром дань снимают, торговцев на базарах трясут, с кишлачных, которые в Ташкенте без прописки, например, на мардикер-базарах нанимаются работать, они свое имеют.

И немного помолчав, таксист добавил: «А знаете, почему в Узбекистане люди скромно одеваются и золото на себя не вешают? Даже миллиардеры? Потому что никто не хочет себе врагом стать. Завтра, если я надену что-то шикарное, кольцо или очки какие-нибудь , подумают: “О! Таксист! Ну-ка , давайте его проверим…” И отнимут всё».

Мы подъехали к базару.

Открыть базар! Закрыть базар!

На базаре, как и положено, шум, запахи шашлыка, плова, самсы. Горы зелени, фруктов, орехов. По воскресеньям здесь тысячи людей. Едут не только за продуктами, но и наниматься на работу. На окраине Чор-су — мардикер-базар. Мужчины и женщины — в основном из кишлаков — с раннего утра ждут, что их кто-то наймет на работу. Любую. Хотя бы за доллар в день. Можно дешевле. Поодиночке или бригадой. Профессионалы — электрики, сантехники — сидят с ящиками инструментов. Как специалисты они получают больше, чем разнорабочие. Временами мардикеров гоняет милиция. Отбирает паспорта у всех, кто не прописан в Ташкенте. Но на следующий день они, как правило, возвращаются снова: откупились.

Едут сюда ташкентцы и за одеждой. Во-первых , в магазинах одеваться не всем по карману, а во-вторых , магазинов в столице мало.

В 2002?м власти ввели огромные пошлины на ввоз потребительских товаров, и это сделало торговлю невыгодной. Тем, у кого товары уже были ввезены, дали несколько месяцев на то, чтобы их распродать. Потом у тех, кто не успел распродать за лето зимние товары, стали их конфисковывать. Прямо в магазинах. Потом пооткрывались магазины по продаже конфискованного товара, но большая его часть исчезала неизвестно куда. Тогда люди стали выезжать за одеждой в соседние Казахстан и Киргизию, где она стала в два раза дешевле. От Ташкента до границы с Казахстаном —  15 километров . И осенью 2002?го в выходные туда ехало пол-Ташкента , садилось в маршрутки и еще с час ехало до Чимкента. Берешь с собой долларов триста, накупаешь на них барахла — туфли, куртки, кроссовки, свитера, себе и своим родным, — экономия с этой суммы долларов сто, как минимум. Все торговцы в Чимкенте за месяц разбогатели, говорят, даже хотели золотой памятник Каримову поставить. И тут границы закрылись. Под предлогом гриппа никого не стали выпускать.

А на следующий год закрыли и базары. Правда, потом открыли снова, но нервов людям попортили. Сейчас власти закрывают глаза на существование черных рынков — в Ташкенте их штуки две-три. Там люди утром просто подтаскивают сумки с товаром, расставляют на земле манекены, вешалки, вешают между деревьями веревки, на них рядами товар, и через час это самый настоящий базар. Милиция, чтобы не лишний раз не настраивать людей против правительства, этого как бы не замечает.

В городском ЦУМе импорт представлен в основном белорусским трикотажем. А фирменных магазинов на весь Ташкент насчитывается не больше двадцати. Раньше было больше, но почему-то власти их не очень привечают. Несколько лет назад в самом центре города турки было уже построили огромный торговый центр. Но строительство прекратилось. Так и стоит это бетонное сооружение без окон и дверей. Почему не достроили? Говорят, кому-то «наверху» что-то не понравилось.

Нерыночный рост

Узбекистан — страна СНГ с наименьшей, по крайней мере согласно данным официальной статистики, глубиной трансформационного спада (18% к уровню предреформенного 1991 года против 40% в России, 55% на Украине и в Молдавии и 65% в Таджикистане) и наилучшей посткризисной динамикой (ВВП в 2005 году превысил уровень 1991 года на 29%, на всем постсоветском пространстве лучше результат только у Эстонии; для сравнения: в России ВВП лишь по итогам 2006 года превысит предкризисную отметку). Минимальная точка спада узбекской экономики была пройдена в 1995 году, уже десять лет хозяйство непрерывно растет. В 2004 году произошел скачок темпов роста — с 4 до 7,7%. Фактором ускорения стала отмена административного нерыночного курса сума, вызвавшая вместе с конъюнктурным подъемом мировых цен на основные экспортные товары страны (золото, медь, хлопок) взрывной рост экспорта. В прошлом году темпы роста ВВП составили 7%. В нынешнем году ожидается столько же или чуть больше.

В то же время на отрезке с 2000 года резко рванул вперед Казахстан. Если десять лет назад ВВП по ППС Узбекистана и Казахстана были примерно равными, то сейчас казахстанский ВВП больше в два с половиной раза. Подушевой ВВП в Казахстане уступает на постсоветском пространстве только Прибалтике и России, превышая узбекский почти в три раза.

Узбекская экономика — агроиндустриальная. Доля сельского хозяйства в ВВП (28%) превышает долю промышленности (21%). В сельской местности проживает без малого две трети населения страны, в сельском хозяйстве занята треть рабочей силы республики.

Узбекистан занимает пятое-шестое место в мире по производству (1,15 млн тонн в год) и второе место в мире (после США) по экспорту хлопка-волокна. Сейчас ставится задача стимулирования текстильного производства внутри страны с тем, чтобы перейти к преимущественному экспорту готовой текстильной продукции, а не сырья. Помимо стимулирования производства с большей добавленной стоимостью это позволило бы частично решить проблему занятости, так как это весьма трудоемкая отрасль. Основные экспортные рынки для узбекского хлопка находятся в Азии. В Россию направляется не более 10%. По словам заместителя председателя Торгово-промышленной палаты Узбекистана Набиджона Касимова , столь малые поставки в Россию объясняются тем, что в Узбекистане экспортом хлопка-волокна занимается министерство внешнеэкономических связей, имеющее в своем составе три государственные внешнеторговые компании. Согласно законодательству они требуют от покупателей определенный размер предоплаты — 15%. Остальное идет под подтвержденный аккредитив. «Но далеко не все российские компании в состоянии сделать предоплату, — говорит г-н  Касимов , — И просят, чтобы им дали хлопок, они его переработают, продадут, получат деньги, а потом расплатятся. Но по нашему законодательству это невозможно».

«Не лучше ли пойдут продажи, если продажа хлопка-сырца перейдет в руки частных компаний? Тем более что большая часть хлопковых полей принадлежит частным фермерским хозяйствам? Может быть, предприниматели быстрее найдут общий язык?» — спросили мы представителей ТПП. И в ответ услышали: «Такие вопросы решают только правительство и государство».

При примерно равной с Туркменистаном добыче природного газа (чуть менее 60 млрд кубометров в год) газовый баланс соседних центральноазиатских государств кардинально различается. Если 70% туркменского газа идет на экспорт, то Узбекистан более 80% газа использует на внутренние нужды, экспортируя чуть более 11 млрд кубометров. Сказывается и наличие гораздо более серьезной промышленности (в частности, химической), и более мощного сектора ЖКХ (в Туркмении живет 6 млн человек, в Узбекистане — 26 млн) — главных внутренних потребителей газа. Кроме того, расширение экспортных поставок газа Узбекистаном, а следовательно, и инвестиции в добычу в расчете на экспорт серьезно ограничены дефицитом транспортных мощностей. Для кардинального наращивания экспорта газа надо тянуть новые газопроводы в Китай, Иран, на Каспий, а это требует многомиллиардных инвестиций. Туркменистану же в наследство от СССР досталась готовая газотранспортная инфраструктура.

Вся пятнадцатилетняя экономическая история Узбекистана есть образчик активной импортзамещающей промышленной политики государства под непроницаемым колпаком высоченных таможенных тарифов. Но ее итоги скорее отрицательные — мертворожденные производства непонятно под какой спрос. Самый яркий пример промполитики — автомобильное СП «УзДэуАвто» под Андижаном — и то не выдерживает испытания рынком. Реальная себестоимость выпускаемых машин никогда не опускалась ниже 10–11 тысяч долларов. Совершенно ясно, что выпускать на рынок машины по цене не выше 4–5 тысяч долларов долгое время просто невозможно, какими бы налоговыми и прочими преференциями совместное предприятие ни обладало.

Сейчас на активной промполитике прежних лет фактически поставлен крест. Сохраняются лишь крайне ограниченные точечные госинвестиции в химическую (Чирчикский и Ферганский химкомбинаты, компания «Навоиазот») и добывающую (полиметаллический Алмалыкский ГМК) отрасли.

Узбекистан занимает седьмое место в мире по запасам урана (разведанные запасы — 55–80 тыс. тонн, прогнозные ресурсы, по данным МАГАТЭ, — 230 тыс. тонн) и пятое место по его добыче (6% мирового производства). Основной производитель — Навоийский горнометаллургический комбинат. В 2005 году он произвел 2,3 тыс. тонн урана. Весь произведенный урановый концентрат поставляется на экспорт. Страна также занимает девятое место в мире по добыче золота (объем производства золота в 2005 году — 87 тонн).

Инфраструктура развита некомплексно. До сих пор нет прямого железнодорожного сообщения с Ферганской долиной (только через Таджикистан), туда же не протянуты сквозные линии электропередачи. Глобальный стратегический недостаток страны — отсутствие выхода к морю.

Одна из потенциальных стратегических функций Узбекистана — транспортная. Страна может выступать в качестве хаба для южных областей Казахстана, части Киргизии и замкнутого Таджикистана. Было время, когда транзитную функцию пытались использовать, но вал контрафактной продукции и откровенной контрабанды (один из факторов: Киргизия — член ВТО и использует свое право на беспошлинный ввоз товаров из дальнего зарубежья) вынудил Узбекистан ввести серьезный таможенный контроль на своих границах.

«Ты что — казах, что ли?»

Одна из болезненных тем в Узбекистане — Казахстан. Традиционно узбеки привыкли смотреть на своих восточных соседей свысока: куда там этим недалеким степнякам до нашей высокой культуры Беруни и Ибн-Сины. Как в России анекдоты про чукчей, так в узбекском фольклоре — про казахов. Раздраженно-обывательское «ты что — казах, что ли? не понимаешь?» — говорит само за себя.

«Народную» точку зрения на нынешние отношения между странами высказал ташкентский таксист: «Еще недавно мы казахов баранами называли. А теперь у них зарплаты выше, жизнь лучше. Они своих казахов жить к себе из Узбекистана переманивают. Деньги подъемные на переезд дают. А наши узбеки к ним на заработки едут. А теперь скажи мне, апа, кто на самом деле бараны?»

Нынешний рывок Казахстана, который за последние пять лет все более отчетливо превращается в полнокровного экономического и политического регионального лидера, крайне болезненно воспринимается в Узбекистане. Тем не менее Казахстан — единственная страна в Центральной Азии, с которой у Узбекистана нет визовых отношений. Традиционны приграничные бытовые конфликты, но это уже выглядит привычным, учитывая воинственное позиционирование Узбекистана внутри региона. В борьбе за лидерство Казахстан сейчас побеждает и потому, что за ним — Киргизия и Таджикистан, традиционно не любящие Узбекистан. По сути, узбеки сейчас одиноки в Центральной Азии. И интегрироваться с ними никто не хочет.

Трехкратный даже на уровне официальной статистики разрыв в средней зарплате (85 долларов в месяц в Узбекистане против 250 в Казахстане) высасывает в соседнюю страну рабочую силу самой разной квалификации. Дело доходит до того, что на вахтовую работу в южноказахстанский Чимкент (сто с небольшим километров на северо-восток от Ташкента) увозят профессоров местных вузов вести занятия. На выходные их привезут обратно.

К слову, минимальная зарплата в Узбекистане — 10 долларов, минимальная пенсия — 20 долларов, ставка учителя первой категории — 70 долларов, ставка врача первой категории — 56–58 долларов. Для сравнения: цена килограмма сахара — доллар, плата за коммунальные услуги — 50 долларов за трехкомнатную квартиру, проездной билет на транспорт в Ташкенте — 12 долларов.

Фермеры-мермеры

Несмотря на то что в Узбекистане говорят, будто с переходом земли во владение декхан и фермерских хозяйств плановая экономика в сельском хозяйстве перестала существовать, все планируется. У каждого района есть план по сдаче государству хлопка, риса или пшеницы. За сколько государство будет покупать у фермеров урожай — решается в Ташкенте. Сколько и чего именно нужно сдать району — решается там же. Что именно и где сажать, когда сеять, пахать, убирать — решается в области. Как именно использовать землю, должна она отдыхать или на ней можно попробовать вырастить второй урожай — там же. Поливная вода и удобрения распределяются по усмотрению «начальников». «Начальникам» неинтересно знать, есть ли у фермеров техника, какие у них почвы, сколько людей в хозяйстве, какие выдались климатические условия. План должен быть выполнен. При этом когда и сколько именно комбайнов будет работать у фермера, чаще всего решает даже не хоким (руководитель администрации), а начальник областного УВД. Бывало, что комбайны убирали только ту часть урожая, что предназначена для сдачи государству. Остальное оставалось в поле. Сдал план, остальное девай куда хочешь. А «девать», как правило, некуда: у фермерских хозяйств нет связей с компаниями, готовыми покупать хлопок у частников. И если пшеницу крестьяне оставляют себе на пропитание, то реализовать хлопок они не в состоянии. При этом невыполнение плана или отступление от технологии выращивания грозит изъятием земли или встречей с прокурором.

По-прежнему , как и в советские времена, на уборку хлопка выгоняются школьники и студенты. И если студентам платят хотя бы мизерную плату, то школьники чаще всего не получают ничего. О том, какое эти дети получат образование, речь вообще не идет. «Да оно им и не нужно, — сказал нам один столичный житель. — Этим фермерам-мермерам. Для чего кишлачным учиться, если потом все равно всю жизнь спину в хозяйстве гнуть?»

При том что в Узбекистане есть официальная возможность «откосить» от службы в армии, заплатив государству (сразу или в рассрочку) триста сорок одну тысячу сумов, все кишлачные стремятся туда попасть. Потому что там их будут бесплатно кормить и одевать. Хотя бы в течение года (именно таков срок армейской срочной службы в Узбекистане). Но берут не всех: маленькие, недокормленные и потерявшие здоровье на уборке урожаев остаются дома.

Выпавшее поколение

В последнее время государство выделяет на образование довольно большие средства, поэтому по всей стране идет строительство современных школ и колледжей. Даже в дальних кишлаках. «Ну и хорошо, — говорят люди, — так бы деньги чиновники разворовали, а так — хоть здание хорошее останется».

Однако низкий уровень зарплаты преподавателей и массовый отъезд специалистов в девяностые годы сделали свое дело: уровень образования в Узбекистане оставляет желать лучшего.

Отдельная тема — перевод узбекской письменности в 1993 году на латиницу. До 1929 года использовался арабский алфавит, причем правописание дважды менялось. Потом, до 1943 года, узбеки пользовались латиницей, до 1992?го — кириллицей, с 1993?го — опять латиницей. Но уже по каким-то особым правилам, с дополнительными буквами из кириллицы.

Поскольку очередное волевое решение власти не было подкреплено достаточными инвестициями государства в перенастройку книгоиздательства с кириллицы на латиницу, денег хватило лишь на перевод некоторых учебников.

И если образованные люди старше тридцати одинаково бегло читают и на русском, и на узбекском в обеих его письменных версиях, то с молодежью полная катастрофа — уже целое поколение отлучено от книг. Значительные пласты литературы, опубликованные в советское время на русском и «кириллическом» узбекском языках, становятся недоступным для молодежи. Дети, с начальных классов изучающие латиницу, почти не имеют представления о культуре своих предков — и тех, кому сейчас поклоняются, и тех, кого пытаются забыть. «Наш президент написал книгу «Узбекистан — государство с великим будущим». А какое великое будущее нас может ожидать, если мы растим манкуртов? Это бомба под государство, которая может взорваться в любой момент», — с трудом сдерживает эмоции высокопоставленный представитель министерства экономики Республики Узбекистан.

Общество инстинктивно пытается выработать рецепт самозащиты: согласно опросам, количество желающих изучать русский язык по всей республике зашкаливает за половину всего населения. Что и не удивительно: во-первых , внутри страны русский язык остается вторым, после английского, рабочим языком международных организаций-доноров и большинства СП. А во-вторых , без минимального владения русским ехать на заработки в Россию или Казахстан не имеет смысла.

Однако, несмотря на спрос, по данным министерства народного образования Узбекистана, за двенадцать лет — с 1992?го по 2003 год — количество школ с преподаванием на русском языке в Узбекистане сократилось в полтора раза (с 1055 до 751), а доля учащихся этих школ в общем количестве школьников — почти в два раза, с 11,5 до 5,9%. И это в среднем по стране. Русские классы остались в Ташкенте, Нукусе, Бухаре, еще нескольких сравнительно небольших городах и в традиционно более русскоязычной Навоийской области

Земля, присыпанная солью

Одна из проблем Узбекистана — растущее неравенство между социально-экономическим потенциалом и уровнем жизни различных регионов страны. Особенно это чувствуется на северо-западе страны, в Каракалпакии, за которой даже в советские времена, несмотря на все союзные и республиканские вливания, прочно закрепилась метка «гиблый край».

Нынешняя бедность и неприкаянность ошеломляют. В единственном обнаруженном нами продуктовом магазине столицы Каракалпакстана городе Нукусе — мука, рис и сахар в деревянных ларях, просроченные йогурты «Эрмигурт», наборы киргизских шоколадных конфет с серым налетом и соки в непонятных пакетах. Промтоварных магазинов нет вовсе. Ни одного во всем городе. Были когда-то , но закрылись. За их грязными или разбитыми витринами — пугающая пустота. Люди толкутся на базаре. На деревянных прилавках, ящиках или просто на земле — ткани, халаты, носки, часы. Плохого качества турецкий и китайский товар, привезенный оптовиками из Ташкента или с границы с Киргизией. На пронизывающем ветру родители примеряют на детей костюмчики из чудовищной синтетики. Грудами навалена подмерзшая капуста. Небольшими кучками — морковь, свекла, репа. Рис в мешках. Молоко в пластиковых бутылках из-под «Фанты». Самый ходовой товар — лепешки. Их покупают сразу по несколько штук — чтобы семье хватило на неделю.

На широких, продуваемых всеми степными ветрами улицах столицы практически нет машин: бензин здесь стоит полторы тысячи сумов — в два раза дороже, чем в Ташкенте. «Сахар? Сахар мы не можем купить, — говорит дедушка-каракалпак , на весь день взявший нас “на борт” своих стареньких “Жигулей”. — Моя пенсия — два мешка муки. И живи как хочешь. Работы нет. Всё стоит. Но люди крутятся, стараются. Рыбу ловят, продают. Земля что-то дает. У нас вот арбузы самые вкусные. Живем потихоньку. Выживаем».

«Не должны люди так жить. Не должны», — думаем мы, бродя вместе с баранами и козами по улицам Нукуса. Земля присыпана солью, принесенной с Арала. На окнах многих домов снаружи натянуты плотная целлофановая пленка или марля, хоть как-то спасающие от песчано-соляных бурь. Во дворах пятиэтажек куры с индюками. Всюду мусор. «А почему у вас мусора столько? Почему не убирают?» — обращаемся мы к одному из жителей столицы. — «Мусор? Где? — отвечает тот, оглядывась. — Ааа! Вот это? А кто его будет убирать? Устали люди, сил ни у кого нет. Всем всё равно уже».

Посреди всего этого стоит главная достопримечательность города — Музей искусств республики Каракалпакстан имени И. В. Савицкого. С уникальной коллекцией предметов культуры античного и средневекового Хорезма и народного декоративно-прикладного искусства каракалпаков. И со второй в мире — после Русского музея в Санкт-Петербурге — коллекцией русского авангарда.

А под Нукусом, недалеко от города Ходжейли, находится уникальный историко-археологический комплекс Миздакхан. Некоторы ученые считают, что именно здесь Заратустра написал первые строки «Авесты». С холма Миздакхан открывается захватывающий вид на другие памятники истории некогда процветавшего края и на печальную и безлюдную каракалпакскую землю.

Наступающая новая пустыня Аралкум уже поглотила два миллиона гектаров пахотных земель. Исчезают пастбища, сады, огороды. Земля отравлена солью и пестицидами. С высохшего дна Аральского моря ежегодно поднимается в атмосферу 75 миллионов тонн песка и пыли. Высыхают дельты Сырдарьи и Амударьи. Экологический кризис привел к опасности распространения биологических агентов, захороненных на аральском острове Возрождения, на котором с 1937?го по 1992 год проводились полевые испытания сибирской язвы, чумы, туляремии, бруцеллеза, лихорадки Ку и много чего еще.

В регионе самые высокие показатели детской смертности в бывшем СССР (75 на 1000 родившихся детей), высокий уровень материнской смертности: около 120 человек на 10 тыс. родов. Распространились туберкулез, тиф, паратиф, гепатит.

В республике массовая безработица. Закрыты заводы, рыбоперерабатывающие и текстильные предприятия. Уже разрезаны на куски и проданы на металл большинство кораблей, лежащих на дне Арала. Правда, в конце лета наконец введен в эксплуатацию Кунградский содовый завод, но проблему безработицы он не решает. Все, кто может, уезжают на заработки в другие государства. Или уезжают насовсем. Остаются старики: каракалпаки, казахи, татары, русские, корейцы, уральские казаки-староверы. Одним некуда ехать, другим — не на кого намоленные иконы оставить, третьим эта земля — родина.

«Никому мы не нужны, — сказал дедушка-водитель за чашкой чая из соленой, на вкус почти морской, каракалпакской воды (поесть с нами в кафе бешбармак он со спокойным достоинством отказался). — Ташкент нас никогда за людей не считал. Лучше бы мы с казахами, как до тридцатых годов, жили. Или вот, говорят, еще при Советском Союзе хотели нас в Россию переселять, под Тверь куда-то. Работать-то мы умеем, так что пригодились бы в России. Сейчас вот слух пошел, что на нашем Уст-Урте полезные ископаемые нашли. Но мы и не надеемся, что какие-то деньги оттуда нам достанутся… Думают люди, что все в Ташкент уйдет».

Ташкентлык, Самаркандлык, Кокандлык

«А хотел бы ты поехать жить в Россию?» — спросили мы нашего ташкентского гида Сашу. — «Конечно, хотел бы. Но знаете, что пугает? Очень там уж много пьют. Говорят, даже похмеляются пивом. У нас такое и представить себе невозможно. А в деревнях российских бухают самогон, дрянь какую-то. Так что если думать о переселении, то хотя бы в город. А то такие места предлагают, что даже если приз дадут, не поеду. Потому что говорят, когда туда приезжаешь, то сопьешься, как местные, и сам конченным станешь. А если пить не будешь, то тебя все в пример бабы будут ставить: вот, смотри, какой мужик: не пьет, работает, деньги зарабатывает. И дом сожгут. А я не хочу свою жизнь водкой губить. Зачем? Лучше я здесь за пятьдесят долларов работать буду. Пусть перекрашусь в черный цвет, не Сашей, а Искандером стану. Но тут я буду жить как-то. А там — это нереально просто, как русские пьют. Я вот иногда думаю: а кем я себя ощущаю? Вроде я русский. А тут в Питер приехал, смотрю, русские одни кругом! Так мне даже не по себе стало. Когда своих бабаев на базаре увидел, так обрадовался! Кинулся к ним просто!»

«Отношения агрессивного нет к русским, — говорит руководитель одной из крупных ташкентских компаний, русский по национальности. — Оно было раньше, когда кричали: убирайся в Россию. Сейчас этого нет. Русские — а под ними здесь понимаются украинцы, евреи, армяне, немцы, словом, все русскоязычные — работают на неплохих должностях. Почти все бухгалтеры русские. Как ни странно, в СНБ довольно много русских и в немалых чинах. Правда, есть такие места, куда русских не берут. Таможня, налоговая, МВД. С чем это связано? Это “хлебные” должности, там человек работает не на зарплату, а за то, что ему принесут, поэтому эти места «для своих». Кроме того, есть места, где просто необходимо знание национального языка. Например, если ты работаешь в медицинском учреждении, на приеме платежей в банке, в авиакассе, еще где-то. Но в чем проблема? Иди, выучи язык, и всё. Многие русские уехали в Россию, а теперь жалеют. Не приняла их Россия. А здесь народ открытый, хороший, терпимый. И если есть возможность зарабатывать деньги здесь, зачем мне туда возвращаться? У меня есть тут какие-то связи. Я захожу на базар, и меня все дергают за рукав: “Миша-ака , возьми два килограмма мяса”. Я говорю: “Абдулла, отстань, нет денег”. — “Возьми, потом отдашь”. Мы живем здесь и считаем себя русскими. Постепенно формируется диаспора. И мы учимся жить по законам диаспоры».

Борис Голендер , научный сотрудник Ташкентского государственного музея Сергея Есенина, этнограф, считает себя ташкентцем. Потомственным туркестанцем. Его голландские предки по отцу оказались здесь в XIX веке, с войсками генерала Черняева: «Мы ташкентские. Это давно принято в Средней Азии. Дело в том, что образование восточных наций было инициировано уже большевиками. До революции не было разницы, кто ты есть, и никто над этим не задумывался. Говорили: мы из Ташкента, из Самарканда, из Коканда — Ташкентлык, Самаркандлык, Кокандлык. А когда стало выгодно принадлежать к титульной нации, все, кто тут жил, стали называть себя узбеками. В Таджикистане — таджиками, в Киргизии — киргизами. Хотя там жили и белуджи, и кураминцы, и цыгане двух родов, кто хотите. Старые туркестанцы — все люди особые. Во всех странах мира, где живут выходцы из Туркестана, они держатся вместе. Независимо от национальности — в Израиле, Канаде, России, Америке, Украине. И для русскоязычного населения, что здесь осталось, это уже родина — Узбекистан».

При подготовке статьи были использованы материалы Дмитрия Глумскова и Рустама Курбанова.