Они свято верили в торжество социального равенства и бежали из шахского
Ирана
,
чтобы построить общество справедливости со своими советскими братьями.
Но в Советском Союзе сторонников Иранской Компартии – «Хизби Туде» – никто не ждал с распростертыми объятиями. Несмотря на тяжелые испытания неволей и каторжными работами, через которые в СССР прошли практически все иранские политические эмигранты, большинство из них не потеряли себя, а состоялись как личности, оставив заметный след в науке, культуре, образовании и медицине
Таджикистана
и других бывших советских республик. Потомки иранских коммунистов поведали «Фергане» свои семейные истории, в каждой из которых, как в зеркале, отражается целая эпоха.
Кто они – иранцы, эмигрировавшие в СССР? Почему и как они переходили советскую границу? Как сложились судьбы этих людей и их детей? В поисках ответов на эти вопросы я открыла для себя целый пласт интереснейших событий и людей, который представляет собой это явление – иранская политэмиграция в СССР. Обращает на себя внимание большое число деятелей кино, поэтов, музыкантов, ученых, которых подарил этот феномен советской и постсоветской истории. Поэт Абулькасим Лахути, ученые-литературоведы Бахром Сирус и Рахим Хошим, востоковед Хусейн Тарбият, филолог-лингвист Акбар Зоре, актер театра и кино Махмуд Тохири, кинооператор и фотограф Заур Дахте, режиссер Теймур Зейналпур, певица Лайло Шарипова – эти имена знают и помнят не только в Таджикистане.
(
Поэт Абулькасим Лахути)
Первые иранские политэмигранты появились на территории бывшего СССР на заре зарождения нового социалистического государства. В советский период можно отметить три наиболее крупных волны иранской эмиграции, говорит генеральный директор Центра изучения современного Ирана, политолог Раджаб Сафаров:
— Первую волну эмиграции из Ирана в начале 1920-х годов подстегнули свершения Октябрьской революции – идеи построения мирового социализма, социального равенства, справедливости. В 1920 году на севере Ирана под влиянием эмиссаров Советского Азербайджана была создана Иранская компартия. Тогда она была очень слабой, состояла из разрозненных ячеек. Социалистические идеи привлекали научную и творческую интеллигенцию Ирана, и многие стали эмигрировать, чтобы или быть причастными к процессу построения социалистического общества в советском государстве, или набраться опыта и, вернувшись, внедрить его у себя.
Одним из самых известных первых иранских политэмигрантов был классик современной таджикской литературы, поэт Абулькасим Лахути, который бежал в Союз в 1922 году после неудачной попытки антишахского мятежа в Иране. Были и другие писатели, поэты, композиторы, ученые, которые затем вошли в историю многих республик Союза, и, конечно, Таджикистана.
Вторая волна политэмигрантов хлынула в СССР под конец и после Второй мировой войны. В 1941 году при поддержке СССР в Иране был свергнут шах Реза Пехлеви и возрождена репрессированная им коммунистическая партия, которая получила название Народной партии Ирана, или «Хизби Туде». Союз стал помогать ей деньгами и кадрами. Она объединила под своим крылом тех, кто выступал за социальное равенство, против шахского режима. Но после Тегеранской и Ялтинской конференций, на которых были признаны суверенитет и территориальная неприкосновенность Ирана, под давлением Великобритании и США Сталин был вынужден вывести войска. Как только это произошло, «Хизби Туде» лишилась поддержки и защиты. Вновь начались репрессии против активистов «Хизби Туде» – их арестовывали, бросали в тюрьмы. Многие коммунисты начали переходить через границу в СССР, кто мог – эмигрировал в другие страны.
Третья волна эмиграции была связана с Исламской революцией в Иране 1979 года, которая привела к колоссальному перемещению иранцев. Резкий переход на достаточно жесткий исламский режим для многих оказался неприемлемым. Революция повлекла за собой массовую эмиграцию иранцев в страны Запада. А «Хизби Туде», которая, в общем-то, поддержала революцию, поскольку также выступала против шаха, и поначалу была легализована, вскоре стала немила исламистам и в очередной раз подверглась гонениям и пыткам. В 1980-е годы ее активисты вновь были вынуждены искать убежища за рубежом, рассказывает Сафаров.
В периоды обострения репрессий в отношении членов «Хизби Туде», самые жестокие из которых пришлись на вторую половину 1940-х – начало 1950-х годов, ирано-советская граница стала для них единственным спасительным рубежом. Хотя и за ним иранцев встречали отнюдь не радушно. Беженцы пересекали границу с Туркменией и Азербайджаном, где сразу же их задерживали как нарушителей и отправляли в места лишения свободы. Только после смерти Сталина все они были амнистированы и выпущены из колоний и лагерей. Наибольшее количество иранских политэмигрантов (по некоторым данным, свыше 200 тысяч) осели в Азербайджане. Другой республикой, которую выбрали для жизни многие иранцы, был Таджикистан. По-разному сложились судьбы иранских политэмигрантов и их потомков, но совершенно очевидно, что они оставили свой след в разных сферах общественной жизни Таджикистана. А все началось с того драматического перехода ирано-туркменской границы. О том, что было «до» и «после» этого рубежа, «Фергане» рассказали представители второго поколения иранских эмигрантов.
Вячеслав Дастури
, учитель физики лицея филиала МГУ имени Ломоносова в Душанбе:
— Бабушка с моим отцом и его младшим братом перебрались в Советский Союз в 1947 году. Отцу было тогда 17 лет. Уже в этом возрасте он был активистом ячейки «Туде» в своем родном городке Миане, где отец работал на шахте, добывал уголь. Про деда своего я ничего не знаю – ни отец, ни бабушка ничего о нем не рассказывали. Семью сразу разлучили: бабушку отправили в фильтрационный лагерь в Иркутск, отца оставили в Ашхабаде, а его братишку – моего дядю – определили в детдом. Отца посадили в тюрьму за незаконное пересечение границы. Ему очень повезло – он выжил во время Ашхабадского землетрясения в октябре 1948 года, спрятался под стальную тюремную кровать.
(Маленький Вячеслав с родителями)
Когда отпустили бабушку, она нашла своих сыновей, семья вновь воссоединилась, и они приехали в Душанбе. Многие иранцы тогда стали перебираться в Таджикистан, где язык коренной нации совпадал с персидским языком. Все они отсидели, а затем получили статус политэмигрантов, им выдали соответствующие паспорта. Паспорт политэмигранта давал определенные преимущества – им вне очереди давали жилье, дети имели льготы при поступлении в вузы. В Душанбе бабушке сразу дали квартиру барачного типа. Здесь папа познакомился с моей мамой, семья которой жила по соседству. Тогда многие иранские мужчины женились на русских женщинах. Мама рассказывала, что, когда они с отцом познакомились, он почти не говорил по-русски, поэтому ходил на курсы русского языка, что помогло ему поступить в вуз.
После окончания Таджикского госуниверситета папа остался работать в этом вузе на кафедре научного коммунизма, который и преподавал. После развала Союза кафедра стала называться кафедрой политологии. Отец прекрасно освоил русский язык и общался на нем со студентами так же свободно, как и на таджикском и узбекском языках. Со мной отец в основном разговаривал на русском языке. Уже став взрослым, я не раз упрекал его за то, что он не научил меня хорошо говорить на родном языке.
Самые приятные воспоминания у меня связаны со школьными и студенческими годами. Иранцы в те времена часто собирались, вместе отмечали праздники, праздновали Навруз, который в СССР тогда не отмечался. В 1960-е годы в Душанбе Комитет Красного Креста выделил помещение для общения иранских политэмигрантов. В 1970-е годы при содействии Красного Креста мы организовали общество детей иранских политэмигрантов, временно проживающих на территории СССР. В Варзобском ущелье иранцам была выделена зона отдыха, которую так и называли – Иранзона. Мы туда часто выезжали на отдых, там иранцы семьями проводили досуг и делились друг с другом своими новостями, радостями и бедами. Молодежь начинала дружить, а иногда и создавать семьи. Там же справляли и свадьбы. Наши отцы очень тесно общались, но, когда мы, второе поколение, уже стали обзаводиться семьями, общение постепенно стало сходить на нет.
Бабушка умерла в 1983 году, а отец вскоре после этого сильно заболел и через несколько лет прекратил преподавательскую деятельность. Он ушел от нас в 1996 году. К сожалению, отец так и не побывал больше в Иране. И я ни разу не был.
Сейчас в республике иранцев осталось мало, и не знаю, жив ли еще кто-то из первого поколения эмигрантов – никого из стариков я давно уже не видел…
Заур Дахте, кинооператор и фотограф, заслуженный работник культуры Таджикистана:
— Я родился в Дагестане в 1936 году, а в 1937 году родители переехали в Иран – на родину деда по отцу. Я предполагаю, что отца отправили в Иран по заданию советского правительства, но он об этом не рассказывал. В годы Второй мировой войны американская помощь для фронта шла через южный иранский порт Бендер-Аббас, поездом ее переправляли до портового города Бендер-Шах на Каспии, затем перегружали на корабли до Баку и из Баку отправляли на фронт. Так вот отец возглавлял созданную партией «Туде» добровольную народную дружину, которая охраняла поезда, чтобы местные жители их не грабили по пути. За это посольство России в Иране потом вручило отцу благодарность и именной серебряный портсигар, на котором с одной стороны выгравирован орден Победы, а с другой – силуэт Сталина. Он до сих пор хранится у моего брата.
(Заур Дахте)
В 1949 году на шаха Мухаммеда Резу Пехлеви было совершено неудачное покушение, когда во время его выступления перед студентами в него почти в упор трижды выстрелил один журналист и все три раза промазал. Покушение приписали «Хизби Туде», партию закрыли и начали преследовать ее сторонников. Арестовывали и пытали всех подряд. Тогда в партии решили, что все, кто могут, должны эмигрировать в Турцию, СССР или еще куда-нибудь. Наш отец долго не решался, говорил, что для него побег – это предательство. Пока не ворвались в наш дом в Тебризе и нас, пятерых детей, лицом к стенке не поставили. После этого было принято решение об эмиграции.
Отец нашел человека, который организовывал побег. Тот, в свою очередь, нашел пастуха-проводника, который хорошо знал эти места. Он спрятал нас в кузове грузовика под брезентом и взял с собой три ящика водки. Впереди было три поста. На каждом он оставлял по ящику водки. Недалеко от границы он нас высадил, и мы пошли пешком. Когда уже были видны пограничные столбы и советские пограничники, наш проводник покинул нас. Тому человеку, который нас с ним свел, пастух должен был передать от нас надкусанное яблоко в знак того, что этот проводник нас не подвел. Мы так и сделали – передали ему надкусанное яблоко. В общем, это было как в кино.
Седьмого ноября 1950 года мы перешли ирано-туркменскую границу. Нас сразу же задержали. В Ашхабаде меня, младших сестренок и братишку сдали в детский дом. Родителей и старшего брата посадили. Их и других иранцев заставляли подписывать бумаги, что все они – иранские шпионы, а затем отправляли в Сибирь. Но через человека, который освобождался, отцу удалось передать в Дагестан записку. Из Дагестана записка попала в Москву. Видно, там выяснили, какие заслуги имеет мой отец, и через три с половиной месяца нас отпустили. Из Ашхабада всех иранцев отправляли в Душанбе. Мы хотели вернуться в Дагестан, откуда когда-то уехали, но нас отправили в Таджикистан.
Отец мой стал работать по профессии – он был строителем. Многие здания в Душанбе построены его руками. Мама была домохозяйкой, подрабатывала шитьем – шила красивые, модные рубашки, какие носили в те годы иранцы. Старший брат поступил в Мединститут, а я уехал учиться в Иваново, в Интердом (Ивановский интернациональный детдом – школа-интернат для детей политэмигрантов. – Прим. «Ферганы»). Там я познакомился со своей будущей женой – Валей, отец которой тоже был политэмигрантом. После интерната поехал поступать в Москву, во ВГИК. В тот год из Таджикистана кроме меня приехали поступать девять человек. Все они поступали по направлению, а мне, как иранцу, дали только характеристику. Но все, кто приехал по направлению, провалились, а я смог сдать экзамены и поступил на операторский факультет.
(Заур Дахте с мамой и сестрой)
После окончания ВГИКа я стал одним из первых местных операторов, которому доверили снимать художественный фильм, причем очень сложный – боевик «Встреча у старой мечети». Тогда на съемки полнометражных картин операторов присылали из Москвы. После этого фильма я стал снимать художественные фильмы ежегодно. Меня представили к званию заслуженного деятеля искусства, но были те, кто воспротивился, и в итоге мне дали заслуженного работника культуры.
В Иране я бываю постоянно – езжу с официальными делегациями, на фестивали, выставки, бываю у друзей и родственников. Меня часто спрашивают, какую страну я считаю своей родиной и к какому народу себя отношу, ведь я родился в Дагестане, сам по национальности азербайджанец, приехал из Ирана, а живу в Таджикистане. Я отвечаю: назовите меня хоть интернационалом – какая разница! Человек должен быть человеком с чистой душой и приносить пользу, а кто откуда и какой национальности – не имеет никакого значения. Разве Адам и Ева имели национальность? У нас у всех – одни родители.
Гуля Зейналпур
, преподаватель музыки:
— Мне было девять лет, когда не стало отца в 1957 году, поэтому я о папе очень мало знаю. Знаю, что он был из Хорасана, перебрался в Союз в 1930-е годы. Мама нас одна растила – сами вставали на ноги. В 1963 году я закончила восьмой класс и поступила в Душанбинское музыкальное училище, а в 1966 году попала в десятку учеников, которых отправили на учебу в Москву. Именно там мы совершенно случайно пересеклись с Теймуром – моим будущим супругом. Он тогда учился во ВГИКе, а я – в музучилище. А потом оказалось, что мы жили по соседству в Душанбе. Он меня, оказывается, приметил и понял, что я дочь иранцев. Как-то однажды он сам подошел ко мне на улице и спросил, чья я дочь, потому что знал многие иранские семьи. Мы стали общаться и вскоре поняли, что можем создать семью, несмотря на большую разницу в возрасте – он был старше меня на 25 лет. И прожили мы с ним тоже 25 лет.
Теймур был из Мешхеда. Ему было 24, когда он в 1947 году перешел границу с Туркменией. Всех перебежчиков грузили в вагоны и отправляли на Урал в колонии. Представляете, восточные люди, привыкшие к солнцу, зелени, свежей еде, попали в жуткие условия. Как он мне потом рассказывал, их кормили похлебкой из тухлой капусты, сажали в одиночные камеры. Работая на морозе, они отмораживали руки и ноги. Многие иранцы умирали, не выдержав холодного климата и этих ужасных условий. Теймур там от цинги почти все зубы потерял.
Среди политэмигрантов были и греки, и поляки. После Урала их всех отправили на Украину. Там они восстанавливали ДнепроГЭС и строили Черниговскую ГЭС, голыми руками работали в каменоломне. В общем, хлебнули всякого. В начале 1950-х годов им, политэмигрантам, разрешили обустраиваться там. И только через несколько лет после смерти Сталина политэмигрантам было разрешено свободно перемещаться по стране. Теймур приехал в Таджикистан. Вместе с ним приехал и его верный друг Махмуд Тохири, который позже стал известным актером театра и кино, народным артистом Таджикистана. Иранские азербайджанцы с удовольствием ехали в Таджикистан, потому что здесь все говорили на том же фарси, который для них был роднее и ближе, чем даже их родной язык. И в плане традиций Таджикистан им больше, чем другие республики, напоминал Иран.
Еще в Иране Теймур участвовал в театральных кружках, с друзьями ставил спектакли. Когда он приехал в Таджикистан, то сразу пошел работать в Драмтеатр имени Лахути. Его приняли, потому что он был начитанный, талантливый и прекрасно владел языками. Он работал в театре и иногда играл эпизодические роли в фильмах. В 1961 году Теймур решил получить образование по специальности, хотя по возрасту ему было почти 40 лет, и он перешагнул порог приема. Несмотря на это, его взяли во ВГИК на режиссерское отделение.
В 1966 году он его закончил, вернулся в Душанбе и стал режиссером дубляжа – переводил советские фильмы с русского на таджикский и занимался записью в студии.
В 1985 году Теймур получил первый инсульт. Ему запретили работать. Но за полтора года мы его подняли, и он, не послушавшись никого, опять вышел на работу – он не мог без нее, без коллектива. И через полгода получил второй инсульт. Врачи боролись за его жизнь. Всю левую сторону его полностью парализовало, и мы с нуля учили его есть, двигаться, ходить. С ним уже тогда люди приходили прощаться, а он прожил еще до 1996 года.
В Иране у него остались брат Амир и сестра Нохид, в честь которой мы назвали свою дочь. В 1990 году они нам прислали визу, но Теймур был уже лежачий. А я все-таки бегала, делала визу, верила, что смогу его повезти. Ведь он 44 года не был на родине! Брат-то приезжал, а сестру он 44 года не видел. Я оформила все документы и стала его готовить к поездке. Он очень хотел, потому что знал, что это его последняя возможность увидеть родных. Я ему обещала, что отвезу его на родину. Да и сама хотела ногой ступить на иранскую землю, ведь это родина и моего отца. Спасибо за то, что бог дал мне силы.
(Гуля Зейналпур с дочерью Нохид – известной в Таджикистане скрипачкой, заслуженной артисткой республики)
Постепенно Теймур стал ходить, и мы отправились в путь. А дорога была длинная: из Душанбе в Баку летел самолет, а из Баку уже поездом до Тегерана. Наш лечащий врач нам сказала тогда: «Возьмите с собой побольше лекарств. Даю вам гарантию, что вы его довезете, потому что его сейчас поддерживает эйфория предвкушения встречи с родными. Но в том, что привезете обратно, я не уверена». На что я ответила: «Если что и случится, пусть случится на родине – там, где похоронены его родители. Главное, что он увидит своих родных». И верите: как я повезла эти лекарства, так и привезла их обратно. Но встреча была очень тяжелой – плакали даже чужие люди. Ведь, когда они расставались, они были совсем молоденькими, а встретились уже почти стариками. Правда, через месяц Теймур уже просился обратно. Хотя мы жили в шикарном двухэтажном коттедже его брата в Мешхеде, но в последние дни он уже говорил: «Это не тот Иран, из которого я уезжал. Вези меня домой, хочу в Душанбе, на свой диванчик». Это была последняя их встреча – двух братьев и сестры, и они знали, что уже больше не увидятся.
По иронии судьбы возвращались из Ирана мы как раз во время августовского путча 1991 года. Нам повезло: наш поезд проскочил Карабах, а следующий состав захватили в заложники. Даже представить страшно, что было бы, если бы мы с Теймуром, который еле ходил, попали в заложники…
* * *
Свою эмиграцию каждая иранская семья переживала по-своему: одни испытывали горькое разочарование от советской действительности и считали свои прежние идеалы ошибочными, другие довольно быстро адаптировались и восприняли новую жизнь как спасение от худшей доли. После распада Союза часть иранских эмигрантов вернулись в Иран и научились жить при исламском режиме. Другие же прочно закрепились на новой родине и ментально срослись с местным населением.
А «Хизби Туде» функционирует до сих пор. Ее руководство находится за рубежом, так как в Иране она по-прежнему запрещена.
Печатается в сокращении
