В Душанбе собираются установить памятник таджикскому мигранту? Идея хорошая, только пусть этот памятник станет каким-то собирательным образом, чтобы потомкам хотя бы отчасти стало понятно, что эта благодарность не только мужчинам-гастарбайтерам, но и женщинам.
МАВДЖУДА приехала в Россию 15 лет назад. До того как оказаться на чужбине, она была матерью, казалось бы, благополучного семейства: муж, четверо дочерей, — все, как полагается. Впрочем, так представлялось только самой Мавджуде, ее мужу непременно требовался сын, которого он и завел себе с другой женщиной. А потом решил перебраться к нему поближе. Мавджуда осталась одна.
— Естественно, его родственники меня сразу выкинули, мои тоже не приняли, ну и осталась я с четырьмя девчонками на руках, — рассказывает она. — Помощи от мужа никакой. Что мне было делать? Работать мне там негде, ну я и забрала двух старших дочерей — одной тогда было 12, другой 10, — а младших устроила у сестры и приехала сюда.
Мы сидим с Мавджудой на маленьком балконе ее съемной самарской «двушки». Эту квартиру она и ее младшая дочь делят с другой таджичкой и ее двумя детьми. В итоге на площади в 40 квадратов живут 5 человек. Мавджуда говорит, что это райские условия.
— В городе живем — это самое главное! Работа рядом, свет, вода, газ, отопление, что еще надо? — удивленно спрашивает она. — Ты не представляешь, с чего мы тут начинали.
Я прошу рассказать «с чего», и Мавджуда, до этого веселая, шумная женщина, как-то замолкает, вытаскивает из пачки сигарету, крепко затягивается и говорит, что вспоминать, в общем-то, тошно.
Под конец ее рассказа стало тошно и мне.
Самое главное правило для одиноких таджикских женщин-мигрантов — держаться подальше от мужчин-земляков. 15 лет назад Мавджуда приехала сюда, как ей тогда казалось, не на пустое место. Предварительно она навела мосты с мужчинами со своего района, которые работали здесь давно и довольно успешно. Ей обещали помочь и с жильем, и с работой, но когда она приехала, выяснилось, что друг друга они поняли не совсем правильно.
— Знаешь, какую работу они мне предложили? Стирать за ними, убирать, готовить, а когда надо и спать с ними, — рассказывает она. — Они тут жили прямо на стройках, баб рядом нет, вот они и решили себе завести. И ведь даже не посмотрели на то, что я с детьми приехала. А что — я «бева», со мной можно что угодно делать. Знаешь, как они со мной по-хамски говорили? Со мной ни один российский мент так не общался!
Мавджуда говорит, что знает кучу примеров, когда приезжие женщины соглашались на такие условия, потому что боялись остаться в одиночестве на чужой территории, часто без языка и нужных документов.
— Но у меня характер есть, — говорит она. — Я послала всех к чертям и ушла. В никуда. Решила, будь что будет: сдохнем, значит сдохнем!
Сначала были вокзалы, и пригородные, и дальнего следования, там же среди продавцов в киосках Мавджуда нашла женщину, которая согласилась пустить их пожить на свою дачу в 20 км от Самары. В октябре, когда они туда заселились, там и свет был, и ходил транспорт, но в ноябре дачники заколотили свои дома до весны, дачные автобусы прекратили туда ходить, и линию электроснабжения выключили за ненадобностью. Мавджуда с детьми осталась в поселке одна. Наступала суровая русская зима, ужасы которой Мавджуда недооценила.
— Я тогда уже вышла на работу посудомойкой, в одном из самарских кафе, — рассказывает она. — Выходила из дома в 6 часов утра, возвращалась часам к 11 ночи. А чтобы мне добраться до работы, нужно сначала попасть на центральную трассу, а это минут 15 пешком по пустому поселку. Так вот и утром, и вечером я шла в кромешной тьме, холод собачий, снега по колено, снег на дачах не убирают. Бегу, а самой так страшно, молилась постоянно. Не столько за себя боялась, сколько за детей: если со мной что-то случится, что с ними будет?
Дом, вернее одну комнату на даче, Мавджуда обогревала «буржуйкой». Собрала все одеяла, которые тут были, матрацы, тряпки и соорудила на раскладном диване высоченную, чуть не под потолок, постель. Потому что наверху теплее. Целыми днями ее дочери не спускались с этой кровати, но к декабрю даже это уже не спасало.
— Печку только я топила, девчонкам боялась доверять, к вечеру она остынет, весь дом холодный, я возвращаюсь, а они замерзшие совсем, болеть стали, — вспоминает она.
Пришлось договариваться на работе, чтобы Мавджуде разрешили приводить дочерей с собой. Начальство пошло на уступки. Теперь каждый день они бежали через темный поселок втроем. Мавджуда целый день мыла посуду, девчонки сидели в уголке кухни. Ко всему прочему, с родины ее доставали бесконечные звонки сестры, с которой она оставила младших.
— Каждый день: «когда заберешь, когда заберешь?». Я ей объясняю, что не могу сейчас, ну ни денег, ни условий, ну куда я их возьму? — говорит Мавджуда. — Потом она даст им трубку, я их слышу, а они такие запуганные, плачут: «мама, они нас бьют». Ой, у меня сердце кровью обливается, еле сдерживаю себя, чтобы на сестру не наорать, чтобы им еще хуже не было. Говорю им: «Потерпите, мои миленькие, заберу вас, накуплю вам игрушек разных».
Денег, которые зарабатывала Мавджуда, едва хватало на жизнь: львиную долю приходилось отправлять для младших дочерей. Выручало только то, что в кафе ей перепадала еда. «Иначе бы не выжили», — говорит она.
В это же кафе за косточками для собак приходила старушка, проживающая в одном из соседних домов. Скоро они с Мавджудой подружились.
— Когда она услышала мою историю, сказала: давай, переезжай ко мне, — вспоминает Мавджуда. — Просто она нас пожалела, деньги-то ей, в общем, не нужны были. Я предложила символическую сумму — потому что больше и не было — за аренду одной из комнат в ее двухкомнатной квартире, и она сразу согласилась. Так что вторую зиму мы уже провели хорошо. К тому же я поменяла работу.
Мавджуда устроилась сторожем. Там платили больше. А сторожить нужно было цех, в котором орудовали земляки. Мавджуда говорит, что толком и не знала, что там, в цеху, производят.
— Они мне дали номера телефонов, сказали, что, мол, в случае чего сразу по ним звонишь, и к тебе приедут, разберутся, — рассказывает она. — Ну, мне тогда было все равно, лишь бы платили больше, я ж тупая была, кишлачная, вот и согласилась.
Работала она посменно, двое суток на дежурстве, двое – дома. Однажды к ней домой пришли, тогда еще милиционеры, забрали и повезли на работу. В общем, ее сменный сторож ночью умер, с ним кто-то был рядом, этот «кто-то» позвонил в скорую помощь. Медики обнаружили труп, вызвали милицию, а милиция обнаружила незаконный цех по производству растительного масла.
— Меня тогда затаскали! Я им объясняю, что понятия не имею, что там производят, — вспоминает она, — а они мне говорят, что есть информация, что это чуть ли не мой цех. И ведь кто-то тогда сдал им и мой адрес, и телефоны, и врал про меня. А там ведь все наши были.
Проблемы с милицией не устроили хозяйку квартиры, у которой она снимала комнату. К этому времени Мавджуда уже перевезла в Россию и младших, так что на улице она осталась теперь с четырьмя.
— Бог знает, как я выкрутилась из той ситуации, но все сбереженные деньги ушли, — говорит она. — Я эту женщину понимаю, милиция ведь тогда и ночью приходила, кому нужны такие проблемы? Помню, мы спим, ночь, вдруг включается свет, я открываю глаза, а на пороге трое мужчин, в гражданском, но удостоверения мне показывают. Я им говорю, можно я хоть оденусь, а они – нет, ни фига, вставай так.
Из города Мавджуде с детьми опять пришлось вернуться в дачный поселок, опять в зиму. Для того чтобы описать все ее дальнейшие мытарства, наверное, не хватит и целой книги. В течение пяти суток, что я провела с этой женщиной, она каждый день описывала мне подробности того жуткого времени. Например, однажды от отчаяния она даже постриглась наголо.
— Не знаю, зачем я это сделала, просто срыв был какой-то, — рассуждает она. — Покончить жизнь самоубийством я себе позволить не могла – дети. Просто взяла отрезала свои косы, обстригла себя, как барана, шла по дороге и выла в голос. Я просто не знала, что мне делать дальше…
Я, конечно, злилась, как черт, когда Мавджуда рассказывала про то, как ее обижали свои же. Но Мавджуда большой философ, и она сказала, что кидать, кроме как своих, тут «бедным таджикам» просто некого…
Она не без гордости рассказала мне, что трех дочерей успешно выдала замуж за своих таджиков, и приданое неплохое смогла собрать. Сейчас две из них живут в Таджикистане, одна рядом с Мавджудой, в Сызрани.
А потом вернулась с учебы ее самая младшая дочь: с высоким хвостом, собранным на макушке, с плеером в ушах, в «сникерсах» на ногах, в модной парке цвета хаки и с сумкой на плече. Она студентка юридического факультета — единственная из дочерей Мавджуды, кому мать смогла дать образование.
— Ма, есть что-нибудь покушать? Я ем и убегаю на тренировку, — крикнула она из кухни.
— Она плаванием еще занимается, — шепнула с улыбкой Мавджуда, — видишь какая, вообще, да?
А ей на кухню крикнула:
— Эй, у нас гости!
И девочка с хвостом на макушке тут же прибежала в зал, очень тихо со мной поздоровалась, потом вернулась на кухню и сама накрыла стол. «Мархамад, мархамад, проходите», — говорила она, усаживая меня за стол.
Уже за столом я спросила Мавджуду о том, не было ли у нее за все это время желания вернуться в Таджикистан, и она мне честно ответила:
— Знаешь, как бы мне сложно тут ни было, но здесь у меня была надежда. Это то, чего на родине, к сожалению, нет, не было и не будет. Во всяком случае, для одинокой женщины с четырьмя дочерьми.
