Экономический кризис в России набирает обороты. Прогнозы сулят двух-трехлетнюю рецессию или, в лучшем случае, годы стагнации после предстоящего в 2015 г. спада.
Инфляция
вновь двузначная, как в середине 2000-х гг., существенно снижаются доходы и
уровень жизни
населения, доверие к рублю подорвано, суверенный рейтинг может вернуться в категорию мусорных, чего не было с 2005 г. Всего за год страна утратила достижения последних пяти, а то и десяти лет, но самое худшее — потеряла перспективы эти достижения в обозримом будущем восстановить. Экономика попала в такие внешние и внутренние условия, в которых ей будет трудно развиваться, заключают эксперты Центра развития Высшей школы экономики (ЦР ВШЭ):«Россия может кардинально ухудшить свое положение в мире — не только как выгодного рынка, но хотя бы как перспективного».
Экономика начала тормозить еще в 2012 г.: источники роста в ориентированной на сырьевую ренту экономике оказались исчерпаны вместе с окончанием роста цен на нефть, а институциональные ограничения не позволяют возникнуть новым источникам роста. Это и есть базовые причины кризиса, который был лишь усилен радикальным разворотом во внешней политике и взаимными санкциями, а также падением цен на нефть. С экономической точки зрения кризис 2014 г. в основном реализовал риски, которые накапливались годами, замечает гендиректор ЦР ВШЭ
Наталья Акиндинова
. «В этом смысле этот кризис мы сами и готовили», — признал министр экономического развития
Алексей Улюкаев
.
Правовая несдержанность
Возводимая с начала 2000-х экономика государственно-монополистического капитализма начала давать недвусмысленные сигналы о сильнейшем структурном кризисе в 2012- 2013 гг., пишут эксперты ЦР ВШЭ: восстановившийся было рост был подрезан ухудшением и так неблагоприятного делового климата, усилением и без того чрезмерного участия государства в экономике, дальнейшим откладыванием реформ и кризисом доверия к государству. Уровень доверия россиян к правительству, по данным Edelman Trust Barometer, упал с и так невысоких 48% в 2009 г. до 27% в 2014 г.
Государство реагировало на проблемы все возрастающим количеством нормативно-правовых актов, многие из которых противоречили друг другу и еще больше ухудшали ситуацию. Гораздо большее влияние на экономику стали оказывать не традиционные инструменты экономистов — фискальная,
денежно-кредитная политика
и т. п., — а традиционные инструменты юристов, иронизирует замминистра экономического развития
Олег Фомичев
, называя такую реакцию государства «правовой несдержанностью». Ежегодно появляется более 20 000 нормативно-правовых актов, подсчитали в Минэкономразвития, из них 4000-6000 непосредственно затрагивают вопросы предпринимательской деятельности.
Справиться с «правовой несдержанностью» не в состоянии ни бизнес, ни сами
регуляторы
. В результате управление все более становится «ручным», когда в дополнение к нормативно-правовым актам раздаются поручения, большинство из которых — о разработке новых нормативно-правовых актов, нередкопротиворечащих прежним.
«Ключевая и глубинная причина торможения экономического роста — это проблема с качеством госрегулирования и госуправления», — считает Фомичев. Без ее устранения добиться роста не получится. Падение качества госрегулирования сопровождается ростом предпринимательских издержек: неэффективность контроля ежегодно стоит бизнесу 2-5% ВВП, приводил оценки экспертов министр по делам «открытого правительства»
Михаил Абызов
. Если компании будут исполнять все требования, которые предполагалось ввести поправками только в один закон о безопасности дорожного движения, это обойдется им в 4 трлн руб. в год, привел пример Фомичев: «Никакая экономика таких расходов не выдержит».
Силовая несдержанность
В дополнение к забюрократизированности реакцией государства на растущие экономические проблемы стало усиление «полицейских» полномочий — вплоть до того, что главным фактором инвестиционного климата стал
Следственный комитет
, считает бывший министр финансов
Алексей Кудрин
. А мандат прокуратуры позволяет ей, помимо обычных функций — выступать от имени государства в уголовном процессе — проверять на соответствие любому закону деятельность любой компании, а также координировать деятельность силовых структур: это, по словам ведущего научного сотрудника Института проблем правоприменения ЕУСПб
Эллы Панеях
, создает коррупционные возможности и стимулы участвовать в политических, экономических и аппаратных войнах, а также закрывать глаза на нарушения других силовых ведомств, за исключением ФСБ. Последнее, не подконтрольное ни обществу, ни гражданским властям, оказалось стратегически «заточено» на «захват государства» — т. е. подчинение действий государства интересам отдельных индивидов, групп или организаций — и на получение доступа к государственным ресурсам, цитирует Панеях политолога
Брайана Тейлора
.
В обществах с ограниченным доступом к ресурсам (финансам, власти и т. д.), к которым, по градации нобелевского лауреата
Дугласа Норта
, относится Россия, сами законы могут быть ясными и хорошими. Но принуждение к выполнению этих законов в коррумпированных судах превращается в еще один источник ренты «для своих». Законы в таких обществах не для всех, правила персонифицированы: банки дают кредиты «своим людям» в правительстве, которое поддерживает «своих людей» в бизнесе. Это, в числе прочих проблем, укрепляет кризис доверия, один из ярких примеров последствий которого — валютная паника декабря, вызвавшая в экономике новый шок и потребовавшая экстренного повышения ставки ЦБ до 17%.
Попытки же провести дерегулирование и повысить прозрачность решений, т. е. отменить или ограничить ренты, нередко приводят к сопротивлению групп элит и длительным периодам нестабильности, проанализировал Норт: условия спокойного перехода к развитому обществу — признание элитами верховенства права сначала для себя и консолидированный контроль над основными силовыми структурами.
Разразившийся в России кризис похож на те, что проходили Аргентина, Мексика, Чили, когда в результате падения экспортных доходов
национальная валюта
девальвируется, балансы обремененных огромными валютными долгами банков и компаний схлопываются, сравнивает нобелевский лауреат
Пол Кругман
в колонке для The New York Times. С той только разницей, что в других странах валютные долги были обусловлены дефицитом торгового баланса. У России же торговый профицит при большом оттоке капитала. Этот отток — следствие возводимой все 2000-е экономической модели по распределению ренты «для своих», считает Кругман: «Путинская Россия — крайний вариант кланового капитализма, клептократия, лояльные сторонники которой получают доступ к огромным суммам для личного использования». Все это выглядело устойчивым, пока цены на нефть оставались высокими, пишет он: «Но
пузырь
лопнул, и та самая
коррупция
, которая была опорой режима, оставила Россию в отчаянном положении».
Поворот от экономики, основанной на освоении ренты, к конкурентной рыночной экономике требует снижения регулирования, усиления правовых институтов и укрепления экономических контактов с передовыми странами, а все это требует коренных изменений прежде всего в политической сфере, заключают эксперты ЦР ВШЭ, но причин ожидать таких изменений пока не видно. Даже если власти решат изменить хотя бы экономический вектор — чего тоже пока не видно, — сделать это будет сложнее, чем еще пару лет назад: санкции ограничили доступ к технологиям и капиталу, а источник собственных ресурсов — цены на нефть — вряд ли быстро вернутся на уровень $100 из-за сланцевой революции, завершающей 40-летний монополизм ОПЕК.
