Одинокое облако. Мирзо Турсун-заде 100 лет.
Для настоящего поэта это первый юбилей. Если его строки и дела не забудутся и после этой даты, то открывается дорога к следующему юбилею – двухсотлетию. А уже тогда впереди — целая вечность. Пусть не все сочиненное сохранится: сито времени пропускает через себя только истинно крупные произведения, пусть это даже всего одна строка, повлиявшая на судьбу народа. И часто то, что при жизни поэта всем казалось великим, сито отсеивает уже до первого юбилея.
О времени, как о справедливом и жестоком редакторе, свидетельствует поэтическая судьба великанов персо-таджикской поэзии – Рудаки, Фирдоуси, Хафиза, Хайяма – наследником которых осознавал себя Мирзо Турсун-заде.
Благодаря таким как он, не прерывается волшебная нить поэтической традиции, которой не одно тысячелетие. Он умел быть и учеником, и почитаемым усто для современников – Мумина, Лоика, Гульрухсор и десятков других, писавших на дари.
И для начинающих литераторов из других республик. Я был в их числе. Помню каждую встречу с ним.
Помню, как летом прилетел в Душанбе. В Союзе Писателей СССР меня
попутно попросили поторопить устода со сдачей новой поэмы в московское издательство: плановые сроки срывались. Они знали, что его переводчик Семен Липкин уже давно в Душанбе, заканчивает перевод. Но работа затягивается. Я из аэропорта приехал с Мумином Каноатом на дачу, где устод завершал работу над переводом. Подстрочный перевод он делал сам (или тщательно редактировал уже сделанный кем-то), а рядом за соседним столиком трудился Семен Липкин, превращая подстрочник в художественный перевод. Мирзо Турсунович поднялся нам на встречу, обнял, и я, увидев, как идет работа, даже не стал говорить о сроках издательских: они сами все это знали и торопились. Но поэт, тонко разбирающийся в нюансах русского слова, требовал более точной передачи оригинала, и потому приходилось переделывать перевод. Семен Липкин брал со стола устода уже отредактированную страницу подстрочника, нес к своему столу и приступал к своей части работы. «Семен меня замучил, — пожаловался Мирзо Тусунович – гонит во всю. Уже на четыре строчки меня обогнал».
За эту поэму через несколько месяцев Мирзо Турсун-заде получил высшую литературную премию страны.
В стихах, посвященных Мирзо Турсун-заде, я писал о всей великой плеяде того времени – куда вместе с устодом входили Расул Гамзатов, Кайсын Кулиев, Давид Кульгутдинов, Михаил Дудин, Мустай Карим. Все они — представители выживших в трагические времена народов, и это сказалось на общей тональности стихотворения. Каждого из них сравнил с одиноким облаком, стоящим над пустыней. Любая пустыня некогда была цветущей горной страной с зелеными ущельями и снежными пиками. И облака не расставались со страной, проливаясь дождями и снегом.
Но время разрушает горы. Превращает в песок. В раскаленную пустыню. И ушли облака. И только одно усыхает, но пытается удержаться над пустыней.
С высот разрушенных уплыли облака
Одно стоит над брошенным песком.
Как грудь с последней каплей молока.
Грудь материнская,
с сухим соском.
Пески молчат. Размолотый гранит,
все, что могу, даю,
возьми прохладу.
Пусть тень моя бессильна как проклятье,
но эту тень, пустыня, сохрани!
Я серый клок тумана
– твое небо,
что эта сушь – безбрежье постылое!
Когда уйду, скажи, моя пустыня,
«Пустыня там, где облаком он не был.
Где не падала его тень».
Каждый, кто мыслит о народе, обязан чувствовать себя одиноким облаком, спасающим хотя бы одну травинку на земле. Этому учат нас великие Мастера.
