Ашур-ака присел на низенькую койку у самой двери. Он поеживался от холода, дышал в ладони, плотнее кутался в свой брезентовый плащ, под которым предусмотрительно была надета фуфайка. Не помогало. Уже больше часа, как они сошли с поезда и нестройным маршем добрались до этой вот землянки. Даже, когда он присел, ему все еще казалось, что под ногами катятся колеса поезда. В ушах стояло ритмичное «така-така, така-така». Шутка ли: больше недели в пути! «Это сколько же мы проехали-то за восемь дней и ночей?» – спрашивал он себя. Правда, в дороге они и стояли много, пока их состав то и дело пропускал встречные поезда. Он никогда не уезжал так далеко из дома. Даже если и ездил на заработки, то это были соседние сёла, куда, самое большее, два-три дня пути на коканд-арбе, не считая того, когда они всей семьей перебрались в Сталинабад еще в середине 30-х.
— Здорово, сынки! – раздался бодрый командирский голос, перекрывший монотонный гвалт новобранцев, после ветреной морозной степи оказавшихся в холодной сырой землянке. На пороге стоял высокий мужчина лет сорока в пушистой меховой шапке и овчинном полушубке, перепоясанном офицерским ремнем.
— Одолжи тулупчик, батя! – съязвил кто-то в ответ из глубины землянки.
— Будут вам, сынки, и тулупчик, и шапочка со временем. Я — комендант этой учебной части, Морозов Алексей Алексеевич! – перекрывая смешки и перешептывания, произнес мужчина. — Знаю, хлопцы, холодно: январь! Завтра, максимум, послезавтра, мы вас переселим в бараки. Там печки-буржуйки, там теплее. А сейчас, ребята, дышите! Дышите почаще, глядишь, и отогреете землянку! Потерпите, родные! — Перекинувшись еще парой шуток с особо говорливыми, комендант вышел из землянки.
Новобранцы пока действительно больше напоминали цыганский табор: кто в чем. Здесь были люди и в выцветших фуфайках, и полосатых стеганых чапанах, и казахских шубах из верблюжьей шкуры, и в революционных матросских бушлатах. Когда поняли, что ночевать все же придется в землянке, начали обустраиваться. Каждый занимал себя чем-то: кто курил, пуская едкий дым самокрутки через нос, кто закусывал, жуя ржаной хлеб вприкуску с чесноком, кто-то сел писать письмо химическим карандашом, то и дело слюнявя его, кто-то искал кипяток для чая, кто-то чинил одежду, близоруко щуря глаза, кто-то улегся перевести дух. Каждый занимал себя чем-нибудь, чтобы отвлечься от мыслей, которые тревожили всех: «Скоро на фронт! В самое пекло – под Сталинград! А там возможно все: плен, ранение, смерть».
Такие же, как он, все они оторваны от дома, от детей и семьи, седые мужчины и прыщавые худенькие мальчишки, как его сосед по койке. Трудно было бы назвать их армией. Ашур был растерян, раздавлен. Холод можно перетерпеть, к голоду привыкнуть, но как же быть с разъедающим всё нутро животным страхом смерти! Разговоры и слухи о войне, наводившие на всех ужас еще там, в Сталинабаде. И то, что их пригнали на этот полустанок в казахской степи. И что теперь их научат убивать людей. Убивать до последнего фашиста. Так велят Сталин и Калинин. И эта вьюга, которая воет без конца, как голодный волк, и наводит тоску. И этот пронизывающий мороз: чувствуется близость России…
— Ребята, новенькие, земляков ищу! Есть кто из…?! – Чей-то зычный голос прервал грустные мысли Ашура. Это был мужчина лет тридцати пяти в солдатском обмундировании. – Завтра на фронт! Хочется побалакать!
— О, сибиряк! Дядя, а ты с какой улицы будешь? – оживился белобрысый парнишка с соседней койки. – «Бакинских комиссаров»? – переспросил он. — Так мы ж с тобой почти соседи!
Обнявшись и похлопав друг друга по плечу, новые знакомые начали разговор вполголоса. Теперь то и дело в землянке стали раздаваться возгласы, речитативом называющие свои города и села. Видя искреннюю радость при встрече земляков, Ашур тоже решил последовать их примеру.
— Сталинабад, Сталинабад, — нерешительно, вполголоса произнес Ашур.
— Дядя, ты из Сталинабада? – обратился улыбчивый сибиряк к Ашуру. — В третьем отсюда бараке есть паренек из Сталинабада. Иди, иди, конечно, можно, завтра нам на фронт, так что сегодня все можно, — подбодрил нерешительного Ашура он.
В соседнем, третьем от землянки полутемном бараке послышался голос Ашура:
— Сталинабад! Кто из Сталинабада?
На его клич откликнулись:
— Миша! Мишка! Тут к тебе земляк, поди!
Из глубины барака к нему шел стройный паренек в солдатской форме, с расстегнутой верхней пуговичкой и с засученными рукавами. Подойдя ближе, он воскликнул, расставив руки в стороны:
— Ашур-ака! Вы ли это?!
Ашур не сразу признал юношу: его смутило, что паренька звали Мишей, хотя в этом Мишке было что-то до боли знакомое. Через минуту он все-таки узнал солдата по его светло-карим улыбающимся глазам.
— Мурод! Ты ли это, сынок?! – Видно, Ашур-ака сильно расчувствовался, увидев земляка, раз назвал его «сынок». Однако не было времени разбираться в тонкостях этикета, они обнялись, как если бы на самом деле были отцом и сыном, свидевшимися после долгой разлуки.
После вопросов-ответов о здоровье самого Ашура, его близких и родных, о тяготах дороги Мурод расспросил его и о делах на родине, и о своих родных. Ашуру было, что рассказать, но он не подал виду, да и не до этого было: паренек повел его в глубину барака. Там его ждал совсем еще мальчишка, не то киргиз, не то казах, полголовы у него было побрито, другая половина — в пене.
— Завтра-послезавтра, как будет эшелон, мы отбываем на фронт, на передовую. Вот, ребята просят побрить их наголо, не могу отказать. Пригодилось ремесло предков! Если не побрить волосы, заведутся вши, говорят командиры, а от них все болезни!
Наблюдая за Муродом, мастерски орудующим помазком и бритвой, Ашур заметил, как изменился соседский парнишка. Похудел, одни глаза остались, вытянулся, но солдатская форма придавала его облику мужественности. Да и держится он молодцом, по нему не скажешь, что завтра – на передовую, на фронт. Ашур вспомнил свои недавние страхи и тревоги о войне и смерти, и теперь ему стало стыдно за себя. Не все, значит, так плохо, раз этот соседский пацан-безотцовщина держится так спокойно.
— Курленбай, друг, организуй кипятку. Видишь, земляк с дороги, – сказал Мурод, улыбаясь вставшему с табуретки солдату.
Курленбай сказал «Казыр!» (сейчас) и побежал. Он оказался находчивым. Принес не только кипяток, но и кусок казахской колбаски-казы и пояснил:
— Конина. За воротами учебки купил. Мы, казахи, без мяса не можем!
Вскоре Мурод, Курлен и Ашур-ака пили чай из железных кружек. Мурод достал большой кусок сахара, четверть буханки ржаного хлеба. Нарезали хлеба, казы кружочками. Ашур наскреб со дна бязевого мешка, собранного в дорогу заботливой рукой жены, горсти колотых грецких орехов, кишмиша и кураги. «Жалко, что домашних лепешек-кульча не осталось угостить парней! Вишь, как исхудали!» — думал про себя побритый, посвежевший Ашур-ака.
— Зятя своего помнишь? Мужа своей двоюродной сестры? Так, на 10 лет его закрыли, — после недолгого молчания произнес Ашур.
— Наим-поччо? Что же он такого натворил? Он же мужчина степенный…
— Когда получил повестку, пришел в военкомат с паспортом. Там смотрят, в графе «год рождения» помарки, исправления какие-то. Оказалось, год рождения он себе изменил лет на десять, — давясь смехом, рассказывал Ашур.
Все это время, что они разговаривали, Ашур обдумывал про себя, говорить ему то, что видел на станции в Сталинабаде или нет. Потом решил начать издалека:
— Муродджон, у тебя бумага, карандаш есть? Ты домой письма пишешь, матери? – осторожно начал мужчина.
— Не сыпьте мне соль на рану, Ашур-ака! Не скажу, что каждый день, но раз в три дня обязательно отправляю письмо. Но пока ни на одно письмо ответа не получил. Ладно, мать неграмотная, но сестренка же училась в школе. Ни строчки за весь месяц! – выпалил Мурод.
После долгой паузы Ашур наконец-то заговорил:
— Муродджон, ты парень рассудительный, благоразумный. Надеюсь, что глупостей не совершишь. Видно, Бог сжалился над твоей матерью, что послал меня сюда.
— Что случилось? Она хоть жива, здорова? – впервые за все время беседы забеспокоился парень.
— Жива, жива! Не волнуйся, только здорова ли, не знаю! Я долго сомневался, говорить тебе или нет, но скажу, ради неё скажу. Крепись, сынок! Вот уже почти месяц твоя мать слоняется по станции целыми днями. Я и сам ее видел: платок съехал с головы, седые волосы растрепаны. Ходит, опершись на посох. Заглядывает в лицо каждому прохожему, ищет тебя. Когда видит русских в офицерской форме, пристает к ним: «Баранчук, мой, баранчук! Гиде? Война гиде? Писмо нэт. Баранчук нэт». Видно, не получала она твоих писем и уже похоронила тебя! Ты бы разобрался, сынок!
Мурод схватился за голову. Он все понял. Она же тогда не смогла проводить его на фронт. Мать и сын не смогли попрощаться! Поэтому она так убивается! Когда ему принесли повестку, он с матерью пришел в военкомат, и ему сказали, чтобы 27 ноября явился на станцию с вещами. Однако ни 28, ни 29 и ни в последующие дни эшелонов не было. Как они приходили на станцию большой процессией: с матерью, сестрами, двоюродными братьями, дядями и тетями, так же домой и возвращались.
Когда родня в очередной раз засобиралась на станцию провожать его, Мурод сказал матери:
— Наверняка и сегодня не будет состава. Пусть сегодня со мной пойдет только Акрам — двоюродный брат. Не будет поезда, вернемся. Зачем всем вам тащиться?
Однако Мурод ошибся. В тот день его вместе с другими мобилизованными погрузили в вагоны и как-то спешно отправили.
Рассказав об этом, Мурод тут же побежал к командирам, чтобы они оповестили его мать о том, что он жив, здоров и пока даже не нюхал пороха. А письма не доходят, потому что война…
Ашур вернулся к себе в холодную землянку. Новобранцы уже спали. Его сосед — прыщавый белобрысый мальчишка, спал, от холода свернувшись калачиком. Глядя на него, Ашур вспомнил своего четырнадцатилетнего сына Ахмада, он такой же худенький. И он также сворачивается калачиком, когда мерзнет во сне. Сняв с себя брезентовый плащ, он укрыл им соседа, а потом присел на низенькую койку у самой двери…
