У моего отца никогда не бывает мало газет. Они лежат в кабинете стопками: на письменном столе, на подоконнике, возле кресла, иногда даже там, где, казалось бы, им совсем не место. Свежие, вчерашние, пожелтевшие, совсем старые — такие, что бумага уже начинает пахнуть временем.
В последнее время я всё чаще прихожу к нему помочь по дому: помыть окна, вытереть пыль, разобрать какие-то вещи.
И каждый раз всё начинается почти одинаково:
— Только стол не трогай.
Папин письменный стол — это отдельный мир. Для меня — беспорядок. Для него — совершенно понятный порядок, в котором он ориентируется лучше, чем я в собственном шкафу. На столе всегда лежат книги, газеты, записные книжки, блокноты, какие-то листочки с цитатами, телефонами, фамилиями, заметками, строками, написанными наспех. Старые газеты лежат рядом с новыми, между страницами иногда попадаются пожелтевшие вырезки многолетней давности. Я осторожно пытаюсь хотя бы протереть пыль, сложить стопки ровнее, но отец почти сразу замечает:
— Тут лежало не так.
И ведь действительно помнит.
Иногда мне кажется, что вся его жизнь прошла среди бумаги. Не в красивом, торжественном смысле — «человек литературы». А по-настоящему: среди книг, рукописей, газетных полос, писем, корректур, пометок карандашом и бесконечных блокнотов. Наверное, люди его поколения вообще иначе относились к печатному слову. Газету не пролистывали на бегу — её читали. На полях делали пометки. Вырезали статьи. Хранили письма. Возвращались к старым номерам спустя годы.
Моему отцу, Народному писателю Таджикистана Маъруфу Бободжону, исполнилось 80 лет. Для многих это имя связано с книгами, повестями, романами, литературными встречами, газетными публикациями, Союзом писателей, радио и телевидением. Для меня же за этим именем всегда сначала стоит человек, который дома сидит за своим столом, сердится, если кто-то перекладывает его бумаги, долго читает, что-то подчёркивает карандашом и до сих пор просит привезти ему новую книгу, если я куда-то уезжаю.
В детстве я не сразу понимала, что мой отец для других людей — не только папа. Помню школьный коридор. Возле кабинета таджикского языка и литературы на стене висели фотографии известных писателей и поэтов. Среди них была и фотография моего отца.
Для меня это тогда было странно и даже немного смешно. Потому что дома этот человек готовил плов, заставлял нас хорошо учиться, следил за порядком и мог строго сказать, чтобы мы не шумели. Только с возрастом я начала понимать, что человек, которого я знала просто как папу, для многих других был Маъруф Бободжон — автор книг, редактор, журналист, писатель, человек своей литературной среды и своего времени.
Айизам
Он родился 3 ноября 1945 года в нынешнем джамоате имени Ҳайдара Усмонова Бободжон Гафуровского района. Учился в сельской школе. В 1967 году с красным дипломом окончил историко-филологический факультет Таджикского государственного университета имени В. И. Ленина. В его биографии — работа в газете «Советский Таджикистан», на радио и телевидении, в Союзе писателей, в системе защиты авторских прав, в обществе «Книга» в Согдийской области.
У него более сорока сборников рассказов, очерков и повестей, романы «Умеди вопасин» («Последняя надежда»), «Фурӯғи ишқ» («Свет любви»), «Қасами Гиппократ» («Клятва Гиппократа»), «Қарз» («Долг»), «Талош» («Усилие»). Его произведения переведены на русский, армянский, узбекский и другие языки; он сам переводил на таджикский язык Чехова, Хемингуэя, Чапека и других авторов. Есть звания, награды, признание.
В 2021 году ему было присвоено высокое звание Народного писателя Таджикистана.
Но если писать о нём только через эти факты, получится правильная биографическая справка. А я хочу рассказать о другом — о человеке, рядом с которым я выросла.
Я хорошо помню наше детство. По утрам мы просыпались от запаха горячих лепёшек. Ещё было совсем рано, а мимо нашего дома уже ехали мальчишки с тележками. Они везли свежие лепёшки на знаменитый Путовский базар. Папа почти каждое утро обязательно покупал их — горячие, с хрустящей корочкой, от которых весь дом сразу становился уютным и живым.
Потом были бутерброды со сливочным маслом, с мёдом, со сгущёнкой, с сыром. Тогда нам казалось, что так живут все. И только с возрастом начинаешь понимать: за этим стояла не роскошь, а большое отцовское чувство ответственности за семью. Он умел даже в непростые времена создавать вокруг нас ощущение спокойствия, достатка и защищённости. Не словами, не обещаниями, а делом — тем, как он жил, работал, заботился о доме.
Наверное, поэтому в детстве отец казался мне чем-то большим и очень надёжным. Как старый дуб — высокий, крепкий, с широкой кроной, под которой спокойно и не страшно жить. В детстве ведь не думаешь о возрасте родителей. Кажется, что они были и будут всегда. Особенно если отец именно такой — человек, рядом с которым мир кажется прочным.
В нашем доме было одно негласное правило: когда папа работает, нельзя шуметь. Никто не произносил этого вслух, не было особых запретов или строгих замечаний. Просто все знали: папа пишет — значит, нужно говорить тише, ходить осторожнее, не шуметь. Мы буквально ходили на цыпочках.
Я помню полоску света из-под двери его кабинета, тишину в доме, стопки книг, газеты и ощущение чего-то очень важного, чего я тогда, конечно, ещё не понимала. Мне казалось, что писать — это такая же серьёзная работа, как быть врачом или строить дома. Только вместо инструментов у папы были книги, газеты, карандаши и бесконечные листы бумаги. Наверное, именно тогда я впервые почувствовала, что литература для него — не просто профессия. Это образ жизни.
Есть у меня и совсем детское, очень тёплое воспоминание. Когда я была маленькой, взрослые иногда спрашивали меня:
— Как зовут маму?
Я отвечала.
— А папу как зовут?
И я совершенно серьёзно говорила:
— Айизам.
Потому что мама и папа постоянно обращались друг к другу именно так — «Азизам»: любимая, любимый. Мне, маленькой девочке, долго казалось, что это и есть их настоящие имена. Что маму зовут Айизам. И папу тоже Айизам.
Сейчас, спустя столько лет, я думаю: ребёнок очень точно чувствует атмосферу дома. Не словами, а чем-то глубже. И если мне тогда казалось, что у моих родителей одно имя на двоих, значит, в моём детстве любовь была чем-то естественным — как свет в окне, как запах горячих лепёшек ранним утром, как папин голос из кабинета.
Детство
Отец воспитывал нас строго. Сейчас слово «строгость» часто воспринимают как что-то тяжёлое, но в нашем доме она была не про страх. Скорее — про внутренние правила жизни, которые никто особенно не обсуждал. Поздно гулять на улице нельзя. Плохо учиться нельзя. Не делать уроки нельзя. Говорить грубые слова тоже нельзя.
Я, правда, не помню, чтобы в нашем доме звучала ругань или пошлость. Мы говорили на красивом, правильном таджикском языке. Тогда мне казалось, что иначе и быть не может. Только позже я поняла, в какой среде мы росли.
Мы жили в знаменитом Доме писателей. Нашими соседями были известные поэты и писатели: Али Бободжон, Аъзам Сидки, Бозор Собир, Мехмон Бахти, Саидали Маъмур, Салимшо Халимшо, Шодон Ханиф, дети Мирзо Турсунзаде, Мастон Шерали, Гулназар Келди и многие другие. Тогда я, конечно, не понимала масштаба этих имён. Для меня это были просто знакомые лица, голоса из соседней комнаты, смех, запах чая, долгие разговоры за столом.
Очень часто у нас дома собирались писатели, поэты, журналисты, учёные. Они подолгу сидели, спорили, что-то обсуждали, читали вслух, вспоминали, смеялись. Мне кажется, что сегодня уже трудно представить ту атмосферу. Люди приходили друг к другу не «на мероприятие», а просто поговорить. В доме всё время была какая-то внутренняя жизнь, движение, разговор.
И дружили тогда иначе. Если у кого-то готовили плов, большая тарелка горячего, ароматного плова обязательно отправлялась соседям. Люди делились тем, что было дома, передавали друг другу еду, фрукты, свежие лепёшки. Двери тогда вообще редко закрывали на замок. Дети бегали из квартиры в квартиру, а во дворе по вечерам стояли голоса, смех и разговоры о книгах, новостях, стихах. Может быть, поэтому я до сих пор так отчётливо помню не только лица, но и запахи того времени: горячий плов, свежие лепёшки, чай, книжную пыль, старые газеты и летние вечера во дворе Дома писателей.
Мама работала начальником госпиталя МВД Республики Таджикистан, и у неё был ненормированный рабочий день. Поэтому мне иногда кажется, что готовить меня научил именно папа. Я очень хорошо помню его плов и его знаменитую фразу:
— Бах-бах… Ин хел оша боботон нахурдас! (Такого плова ваш дед даже не пробовал!)
Тогда мне казалось, что это просто папины слова. И только спустя годы я узнала, что когда-то эту фразу он перенял у своего устода — Джалола Икроми, которого очень уважал. Но в детстве всё это было только папиным.
Он готовил плов, дамламу, другие простые домашние блюда — спокойно, не торопясь, с удовольствием. И рядом с ним даже кухня становилась частью большого домашнего мира, где всё было правильно и надёжно.
Память
Сейчас я всё чаще думаю, что память о человеке держится не только на книгах, званиях и фотографиях. Иногда она держится на запахе жареного лука, на горячем плове, на фразе, которую человек повторял десятки лет, на его руке, помешивающей казан, на ощущении, что отец рядом — сильный, живой, уверенный.
Больше всего в отце меня всегда поражала его работоспособность. Настоящая, не показная. Он может сидеть за столом часами: читать, писать, исправлять, снова перечитывать, выписывать цитаты, делать пометки. Спокойно, упрямо, не отвлекаясь. Если отец ставит перед собой цель, он идёт к ней терпеливо и настойчиво, не бросая на полпути. Без громких слов, без жалоб. Просто делает столько, сколько нужно.
С возрастом начинаешь понимать, что талант — это не только способности. Очень часто это ещё и дисциплина, характер, умение работать тогда, когда устал, и продолжать, когда не получается. Отец всегда говорил, что человеку нужно учиться терпению и усидчивости. В детстве эти слова казались мне скучными. Сейчас я понимаю, что в них была большая правда его жизни.
Он до сих пор очень остро реагирует на исрофкорӣ — расточительность.
Не любит, когда выбрасывают еду, небрежно относятся к вещам или не ценят чужой труд. Наверное, в нём осталось то послевоенное мальчишеское чувство цены хлеба, вещей, заработанного труда. И каждый раз в такие моменты особенно чувствуется его поколение — люди, выросшие не в изобилии, а в умении ценить даже малое.
Ещё отец очень болезненно реагирует на несправедливость. Иногда смотрит новости, что-то читает, сердится и говорит:
— Вот был бы помоложе — написал бы фельетон.
И в этот момент я ясно вижу в нём прежнего человека — темпераментного, неравнодушного, внутренне очень живого. Настоящие писатели, наверное, вообще не умеют спокойно проходить мимо человеческой глупости, нечестности или несправедливости.
Жить на полную силу
При всей своей строгости отец очень нежный дед и прадед. У него девять внуков и четверо правнуков. Их успехам он радуется почти по-детски. Хорошие оценки обязательно поощряются — у папы своя система «спонсорства», и дети это прекрасно знают. Он любит, когда молодые тянутся к знаниям, любит обсуждать книги, новости, людей, жизнь.
Если я привожу из поездки новую книгу, он почти сразу просит:
— Дай почитать.
Потом мы обсуждаем её вместе. Спорим, сравниваем, что-то вспоминаем. И каждый раз я думаю, как важно человеку сохранить живой интерес к миру. Наверное, именно это и не даёт отцу стареть по-настоящему: постоянная внутренняя работа мысли, любопытство к жизни, к людям, к слову.
Почти все его внуки сегодня разбросаны по разным городам и странам. Кто-то учится, кто-то работает, у каждого своя жизнь, свои дороги. Отец редко говорит об этом прямо, но я знаю: ему хочется, чтобы все были ближе, чаще приходили, чаще сидели за одним столом. Люди его поколения иначе представляли себе семью. Для них счастье — это большой дом, голоса детей, шум внуков, общий стол, постоянное движение жизни рядом.
После смерти мамы прошло уже четыре года. Отец живёт один. Но назвать его стариком у меня всё равно не получается. Он по-прежнему сам водит машину, ездит на работу, много ходит пешком, каждое утро делает зарядку, читает, пишет, спорит, радуется правнукам, сердится на несправедливость и просит привезти ему новые книги.
Иногда мне кажется, что отец просто не умеет жить вполсилы. Он прожил большую и трудную эпоху: советское время, распад страны, тревожные девяностые, гражданскую войну, перемены, которые меняли не только государство, но и людей, язык, привычки, саму жизнь вокруг. Но есть вещи, которые в нём не изменились: уважение к труду, любовь к слову, внутренняя дисциплина, чувство достоинства и нежелание жить поверхностно.
Я не хочу писать о нём как о памятнике. Памятники неподвижны. А отец — живой. Он может спорить, сердиться, шутить, вспоминать, готовить плов, читать новую книгу, делать замечание, радоваться хорошим оценкам правнуков, искать старую газетную вырезку и точно помнить, где она лежит.
Да. Работает. Читает. Спорит. Просит привезти новые книги. Радуется хорошим оценкам правнуков. Делает зарядку по утрам. Сердится на несправедливость. И по-прежнему не разрешает трогать бумаги на своём письменном столе.
Пусть у Ваших книг, Дададжон, будет долгая жизнь, у Вашего слова — благодарные читатели, а у Вас самого — ещё много лет здоровья, вдохновения и людей, которые будут любить и беречь Вас так же искренне, как любите их Вы.
